размышления

***

 

Боюсь я в жизни многого:

Нахальства деловитого,

Обиды незаслуженной,

Бесстыдства неприкрытого,

 

Не нажитое пользовать,

Непрожитое высмеять,

Боюсь в годину трудную

Не выдюжить, не выстоять.

 

Как не бояться выспренних

Слов, не рожденных мыслями,

Слов, не рожденных чувствами,

Немелочными, жгучими.

 

Боюсь я быть ненужною,

Боюсь я быть неузнанной.

Прожить неспелым колосом

И петь фальшивым голосом.

 

 

                                         1972 г.

 

***

 

Мы прошлым болеем в непрошеных снах

И в ненаписанных письмах любимым,

Которых мы знаем уже никогда

И не увидим, и не обнимем.

 

Но сколько бы здесь нам ни выпало жить,

И как бы сегодня нас жизнь ни ласкала,

Мы будем всегда о любимых грустить,

С которыми быть нам так выпало мало.

 

                                                         1995 г.

 

 

Светлой памяти подруги  

            посвящаю.

 

 

                                        ПАМЯТЬ  СЕРДЦА.

 

 

 ПРОЛОГ.

 

       Бывает так в жизни. Много лет дружишь с человеком, встречаешься, говоришь о всякой всячине и, по большому счёту, ничего о нём не знаешь. Именно так случилось  у меня с самой близкой подругой Ривой.

       Клад никогда не лежит на поверхности.  Его прячут очень глубоко, и надо хорошо потрудиться, чтобы им овладеть. Мне не пришлось прилагать никаких усилий. Однажды, это было уже на втором курсе института, Ривка пригласила меня в компанию таких же симпатичных, как сама еврейских девочек. От такого клада трудно было отказаться.

 И мне оставалось только принять его с благодарностью и по достоинству оценить.

По достоинству оценить! На это ушли годы.

       Чтобы понять, о чём идёт речь, мне придётся коснуться ещё не зажившей раны.

Моей Ривочки нет. Она умерла неожиданно и мгновенно на руках у мужа, с которым прожила долгую, трудную и счастливую жизнь.

       Только теперь я до конца прочувствовала  мудрость и трагизм давно знакомой фразы, которую, как заклинание, произносят любящие супруги – «Жить долго и умереть в один день». Они смогли долго прожить вместе, но умереть в один день было не в их власти.

       Что остаётся тому, кто не может и не хочет примириться с утратой? Стать хранителем бесценного сокровища, которое имеет короткое и ёмкое название – память.

       Я часами слушаю мужа подруги, так как понимаю, что воспоминания дают ему уникальную возможность вновь и вновь проживать незабываемые мгновения рядом с любимой. Я слушаю часами, и волна редких по искренности и накалу чувств накрывает нас с головой. Как помочь ему не утонуть в этом море боли? Найдёт ли он в себе силы доплыть до берега, где его с надеждой и мольбой ждут дети, внуки, правнуки?

       Он опять и опять раскладывает передо мной свои сокровища. Я бережно прикасаюсь к каждому драгоценному воспоминанию. Как трудно передать словами высокую вибрацию сердец, неповторимый аромат и свежесть чувств, блеск устремлённых друг на друга глаз, который не потускнел с годами.

       Но я должна это сделать ради тех, для кого Ривочка остаётся живой и любимой.   

 

  СЧАСТЬЕ.

 

   Нет на земле человека, который не хотел быть счастливым. Но в чём оно, счастье? Когда его нужно встретить, чтобы жизнь удалась? Трудно ответить на эти вопросы однозначно, но одно могу сказать - в  пору моей далёкой юности мне повезло встретить по - настоящему счастливых людей.

       Я общалась с ними, дружила. Это общение и эта дружба осветили мою жизнь, как освещает восходящее солнце ещё не проснувшуюся землю. Понадобился опыт целой жизни, чтобы, оглядываясь на прожитые годы, я могла неизменно испытывать чувство благодарности за бесценные уроки доброты, могла оценить по достоинству щедрость добрых людей.

       Чтобы начать свой рассказ о счастливых людях, мне придётся крутануть машину времени и остановить её в конце пятидесятых годов прошлого столетия.

       Бердичев. Провинциальный городок, пятый по счёту после войны, где папа проходил военную службу. На смену бесконечным переездам, калейдоскопу школ и непредсказуемым обстоятельствам наконец пришла стабильность. В городе есть институт, который готовит учителей начальных классов. Моя заветная мечта! А главное, мне представился уникальный шанс получить высшее образование, не покидая семью. Реализовать этот план помог аттестат, в котором в подавляющем большинстве были отличные отметки.

       Но на каждую бочку мёда, как известно, уготована ложка дёгтя. Такой ложкой дёгтя оказалась папина отставка и отъезд родителей на родину. А я? Я, к тому времени студентка второго курса, остаюсь одна: без папы, мамы и старшей сестры, которая грызла гранит науки в Ленинграде.

       Я выпала из привычного мира благополучной семьи, где  в графе семейных ценностей были прописаны любовь и уважение, забота и жертвенность.

       И вот тут – то в моей жизни появляется она, моя рыжеволосая подружка, моя Ривочка.

Мы были абсолютно разные. Я - тонконогая худышка, она – маленькая, склонная к полноте, которая нисколько её не портила. Я завидовала её плотным, округлым в икре ножкам, потому что очень стыдилась своих «спичек». Была она ещё и круглолицей, с такими губами, о которых сегодня мечтают силиконовые красавицы. Необыкновенно тёплый взгляд внимательных, умных глаз притягивал и вызывал расположение.

       Я – фантазёрка, домашний ребёнок, оберегаемый семьёй. Она – реалистка, рано потерявшая отца, испытавшая нужду и лишения, двумя ногами стояла на земле. Сработал закон противоположностей. Мы потянулись друг к другу с непреодолимой силой.

       Двери дома, где она жила , всегда были открыты для меня. Ради справедливости нужно заметить, что это был дом старшей сестры, Аси. У Аси, которая была на 12 лет старше Ривы, была семья, а комната была всего одна. Но это не помешало ей забрать Риву с мамой к себе из полуподвального помещения в Житомире, где они жили после войны. Я никогда не спрашивала у Ривы. кем был её отец, когда он погиб, где похоронен. Да она этого и сама толком не знала. И, только однажды, в разговоре проскользнуло слово «чекист». Это всё объяснило, но ничего не прояснило.

       Можно долго рассказывать о необыкновенных отношениях, царивших в маленькой комнате большой коммунальной квартиры, но в этом нет необходимости. Достаточно нескольких штрихов, чтобы всё понять. Боливар, как известно, не выдержал бы двоих. А Асин диван, на котором мы спали «вальтом», выдерживал  меня и Ривку. И выдерживала Ася двух недотёп, которые не догадались исчезнуть хотя бы на одну ночь, когда она принесла из роддома своего второго сына. Все проблемы решила ширма. А это значило, что никаких проблем не было.

       Прошло более полувека, но как живые, передо мной вновь и вновь оживают лица, на которых неизменно покоилось выражение необыкновенного жизнелюбия и доброты.

Ася – статная черноволосая красавица с приветливым взглядом, излучавшим мудрость и уверенность. И Ривина мама, невысокая улыбчивая женщина, с милым прищуром внимательных глаз. Каждое слово её внятной неторопливой речи находило отклик в душе.

       Стоило только переступить порог дома, как она уже шла торопливыми семенящими шагами навстречу, с тарелками, наполненными едой. Готовить в этом доме умели. Это была настоящая еврейская кухня, приправленная радушием и щедростью. Всё это унаследовала и моя подружка, но об этом надо рассказывать отдельно.

      В этой семье я себя чувствовала как в родном доме. Роднила атмосфера, которую в моей семье создавали мама и папа, прошедшие бок-о-бок войну, но выжившие,  а в Ривиной - рано осиротевшие женщины.

       Никогда я не видела озлоблённых лиц, не слышала ругани, сквернословия.  Не в ходу в этой семье были паника и дурное настроение. Казалось, что эти люди только для того и пришли в этот мир, чтобы заботиться друг о друге, создавать атмосферу любви, радостного общения и оптимизма. Мне повезло, что случилась эта встреча в юности, когда влияния окружающих так заразительно.

       Эта цепочка доброты не прервалась с замужеством моей подруги. И муж Федя, и его мама стали как бы недостающей половинкой, без которой невозможно создать полноценную картину по-настоящему счастливых людей. Нельзя сказать, что картина эта блистала богатыми красками достатка. Привёл свою жену Федя в такую маленькую комнату, где и дивана поставить было негде. Половину комнаты занимала огромная печь, которая, по иронии судьбы, и на Украине, в еврейском местечке Бердичеве, называлась «русской». Когда наступала ночь, комната превращалась в спальню. Передвигаться можно было только по необходимости, переступая через спящих на полу обитателей дома. Зато утром, когда все спальные места убирались, квартира оживала. А через год зазвенел в её стенах детский голосок дочки Марины, а ещё через несколько - второй дочки, Зоеньки. 

       Не жилплощадь, не обстановка в виде антиквариата и не столовое серебро, коих не было в помине, определяли взаимоотношения.  которые с первых шагов совместной жизни сложились добрые, уважительные. Чья это была заслуга – трудно сказать. Быть может, всё случилось при первой встрече. Об этом так трогательно поведал мне Федя.

      - Прошло три месяца, как мы с Ривкой познакомились. Правда, за эти три месяца мы встретились три раза, но это неважно. Когда мы решили пожениться и подали заявление в ЗАГС, я понял, что тянуть дальше некуда. Надо, наконец, познакомить Ривку с мамой. И я повёл её в наш «фамильный замок» . Я знал, что произвести хорошее впечатление наша одноэтажная коммунальная халупа, у которой не было ни крыльца, ни двора, не может. Не мог же я так сразу объяснить моей Ривке, что жить в таком доме очень удобно, особенно, когда опаздываешь на работу: не надо оббегать множество комнат, петлять длинными коридорами. Открыл дверь – и ты уже на улице. Не мог я предположить и то, как всё обернётся с мамой. Но я был хлопцем решительным, да и отступать было некуда.

       Весна в тот год была тёплой, и дверь в квартиру была открыта. Мама что-то готовила на примусе. Для тех кто не знает, что такое примус, объясняю: это то, на чём готовили до керогаза. Разница между примусом и керогазом была в том, что примус надо было всё время «подкачивать», чтобы не погасло пламя от недостатка кислорода. Мне казалось, что меня тоже надо было  «подкачать». Мне не хватало воздуха, но я ничем не выдал своего волнения. Я пропустил Ривку вперёд. Мама увидела её сразу, вытерла руки о фартук и поспешила навстречу. И вдруг я почувствовал себя охотником, который пришёл домой не с пустыми руками. Мама подошла, прижала к себе мою «добычу» и сказала: «Куколка моя! Тебе будет с ним хорошо».

       Как она это правильно сказала! Мама  знала, о чём говорит. Так всё потом и случилось.

Сердечная привязанность объединяла всех в этой семье, где молодые много работали (Федя на заводе в литейном цеху, а Рива воспитателем в школе-интернате) а хозяйкой долгие годы, до самой смерти, была мама Феди. Было так не только в коммуналке, куда Федя привёл Ривку, но и потом, когда семья переехала в шикарную трёхкомнатную квартиру, которую получил Федя на заводе, где начал трудиться  после смерти отца, умершего от ран.

       Свекровь всем прочим языкам предпочитала идиш, и Ривка быстро им овладела. Иногда речь свекрови перемежевалась украинизмами в несколько искажённом виде, но домочадцы её понимали.

Так в семье ходила байка о том, как баба Зина (именно так, с теплотой и нежностью, звали Федину маму все от мала до велика) делает покупки на рынке. Она подходила к прилавку, на котором красовались две абсолютно одинаковые кучки ароматных, потрясающе вкусных яблок с поэтическим названием «Денешта» и, уперев палец в одну из них, спрашивала: «Кики ци»? Получив ответ, она переводила свой указующий перст на кучку рядом и вопрошала: «А ци маненьки»? Обескураженная хозяйка виновато смотрела в широко распахнутые глаза и называла цену пониже.

       Про глаза бабы Зины можно было бы сочинять стихи и писать песни. Были они  круглые как у ребёнка, который всё видит впервые, и синие, как васильки на летнем лугу. Но никогда взгляд этих глаз не омрачался по вине невестки.

       Атмосфера семьи воспитывает. Именно поэтому и внучки, приняв от родителей эстафетную палочку, продолжили марафон доброты и сердечности. И когда баба Зина, в конце своего земного пути, была серьёзно больна и не могла дойти до нужного места самостоятельно, хрупкие девичьи плечи были всегда к её услугам, а спины служили средством передвижения.

       Счастье! Оно рядом с каждым из нас. Вслушайтесь в его тихий голос, почувствуйте его дыхание, лёгкое, как дуновение ветерка, с благодарностью примите его несравненные дары. Только не спугните его. Оно не терпит окрика, грубого прикосновения, предательства. Не надо втаптывать его в грязь мелочных обид, пересудов, взаимных претензий. Оно, животворное и спасающее, живёт там, где живёт преданность и любовь.   Оно само приходит к тем, кто жизнь свою строит на заботе и милосердии, к тем, чьи уста не осквернены жалобами и проклятьями на тяготы жизни, к тем, кто умеет пронести через годы и передать детям светильник доброты. Моя подруга сумела.

 

 КОРМИЛЕЦ.

 

       Мысли о Риве не дают мне покоя, лишают сна. Приходят запоздалые сожаления о том, что мы никогда не говорили о прошлом её мамы, сестры. А мне так хотелось бы знать больше о людях, которые  согрели меня своей душевностью. Я могла бы ещё многому у них научиться. Но в институтские годы были другие, как нам тогда казалось, более интересные дела, чем ворошить прошлое. Потом моё замужество и отъезд на родину разлучил нас на долгие годы. В наши редкие приезды в отпуск к родителям мужа (он тоже был бердичевлянином), я приходила в новую Ривину семью, где уже другая женщина, Федина мама, всё так же, как в далёкие годы моего студенчества мама Ривы, торопилась навстречу с приветливой улыбкой. Был этот дом таким же хлебосольным, тёплым, родным. В те редкие встречи мы никогда не судачили о мужьях. Мой муж обожал Риву и не называл иначе, как Рыбочка. О муже Ривы я знала только то, что он молодой, сильный парень (бокс и борьба в чести), тяжело работает и замечательно поёт. А то, что я наблюдала сама, давало мне основание считать, что имел он весёлый нрав и доброе сердце. Единственное, в чём мне открылась подруга, что она за мужем, как за каменной стеной. Тогда я подумала, что она говорит о нём, как о добытчике, для которого благосостояние семьи было делом чести. Но, как я понимаю теперь, дело было не только в этом. Одно из воспоминаний Феди  помогло мне дойти до сути.

 

      - Когда отца не стало и я понял, что должен зарабатывать на жизнь сам, я ушёл в «ремесло». Меня интересовал только один вопрос – где больше платят. В училище сказали, что лучше всех зарабатывают литейщики. Я хотел, чтобы мама и сестра не бедствовали, и решил стать литейщиком. Кто тогда думал о том, что работа эта не просто тяжёлая, а очень тяжёлая? Я был молодой сильный пацан и ничего в этой жизни не боялся. Я это знал о себе, но так случилось, что скоро об этом узнали и другие.

       Начнём с того, что в группе я был единственным евреем. Мне казалось, что никто на это не обращает внимания. Но я ошибся. Открыл мне глаза случай.

       В училище нас кормили обедами. За стол садилось четверо. А в центре стола красовалась большая кастрюля с супом. Большим нержавеющим черпаком мы наливали суп в свои тарелки. Можно было взять и добавку. Но до добавки в тот день очередь не дошла. Когда я взял в руки тарелку и уже потянулся за черпаком, я увидел бумажку, на которой было всего одно короткое слово «Жид». И в это время, сидевший напротив пацан с мерзкой ухмылкой произнёс: «Он знал куда сесть». Реакция у меня была боксёрская.

Я вытащил черпак из кастрюли с горячим супом и треснул обидчика по лбу.

       Что было потом пересказать не берусь. В детстве у меня был калейдоскоп. Эта такая игрушка, трубочка с разноцветными стекляшками, которые при каждом прикосновении показывают новый узор.

Какие только «узоры» пришлось мне наблюдать, какие «ласковые» обороты речи выслушать!

Каждый день моего пребывания в училище мог оказаться последним. Внушительная шишка на лбу моего обидчика могла стоить мне дорого.

Но всё обошлось. Зато, все хорошо запомнили, что постоять за себя я умею.

       Именно это, очевидно, имела ввиду моя подруга, когда сказала мне, что она за мужем, как за каменной стеной. Она знала наверняка, что он сумеет защитить не только себя. Она была уверена в нём и гордилась этим.

      Когда я говорю о Ривкиной семье, может показаться, что я стараюсь всё приукрасить. Но это не так. Жизнь не отращивала у моих друзей ангельские крылышки и не мазала уста мёдом. Я допускаю, что и у него, и у неё бывали на работе разные ситуации. Но не прилипала к ним грязь и жестокость, которыми полна была действительность. Не уродовали отношений в семье нечеловеческое напряжение и усталость. Меня не было в те годы рядом, но я «вижу» это внутренним зрением, И я увидела это воочию, когда мы встретились вновь.

       Прошло несколько десятилетий - редкие встречи и ещё более редкие, письма. Выросли дети, рухнули устои великой и могучей страны, где мы прожили свои лучшие годы, но не рухнула наша дружба. Всё настоящее выдерживает проверку временем. Теперь я это знаю точно. Когда в мой дом пришла беда, Ривка протянула мне свою надёжную руку «через годы, через расстоянья». Да, не случайно мы любили свою страну! Какие хорошие и правильные песни там пели! Но выживать,  даже с хорошими песнями, становилось всё трудней. Ривина семья поняла это раньше. Так моя подружка оказалась в Израиле, куда и вызвала меня. Но и здесь нам было не до воспоминаний. Надо было решать новые проблемы, помогать детям, поднимать внуков. Встречаясь, мы говорили о той жизни, которую проживали. И только когда моей подружки не стало, пришло время пожалеть, что так мало говорили о прошлом. Только сейчас, слушая рассказы мужа моей подруги, я по-настоящему познакомилась  с ним и его мамой, с которой Рива прожила намного лет больше, чем с родной по крови. С каждым новым откровением, я приближалась к истоку отношений в этой семье. Я узнала мою подружку с новой, неизвестной мне стороны, смогла почувствовать и оценить высокую себестоимость пережитого.

       Многое в рассказах Феди очень близко мне. Ведь мы ровесники - и страна, и судьба у нас, по большому счёту, была одна. Именно поэтому я не могу обойти молчанием самую тяжёлую страницу нашей общей биографии.

       Теплушка! Что может сказать это слово еврейскому подростку, который о войне знает не со слов взрослых. Ему, к сожалению, частенько приходится слышать тревожный сигнал воздушной тревоги. Но дальше бомбоубежища, находящегося в доме, неважно в Ришон-ле-Ционе или Тель-Авиве, уходить нет необходимости. Всё обстояло иначе тогда, в сорок первом, на Украине. Теплушками называли товарные вагоны, приспособленные во время войны для эвакуации населения с территорий, к которым вплотную подходил враг. Быть может, их так назвали потому, что люди, гонимые единственным желанием спасти жизнь свою и своих близких, набивались в вагоны, как в мирное время в транспорт в часы «пик», согревая друг друга дыханием и тёплым словом. Всё было непредсказуемо. Всё происходило по воле случая.

       Когда в теплушку попадал снаряд, все высыпались из неё, как горох из прохудившейся посуды, и в панике разбегались кто куда. Меня до глубины души тронуло одно воспоминание о событиях тех далёких и незабываемых лет.

      В теплушке, на руках у женщины, лежал младенец, рождённый в первый день войны. Рядом, держась за край маминой юбки, стояли ещё двое ребятишек. Они смотрели на мать полными ужаса глазами. С каждым новым налётом вражеских самолётов, они плотнее прижимались к ней. Когда в теплушку попал снаряд, все оказались под открытым небом и бросились врассыпную. Женщина с младенцем бежала, не разбирая дороги. Она ни на секунду не могла остановиться, чтобы посмотреть, отчего затих ребёнок и откуда на пелёнке кровь. Одной рукой она прижимала к своей груди драгоценный свёрток, другой – мучительно пыталась удержать ускользающие ладошки старших детей. Бежала долго, пока не оказалась в безопасном месте, на окраине незнакомого посёлка. Едва дыша, она развернула младенца и беспомощно огляделась по сторонам. Рядом она увидела старика. Он как будто вырос из-под земли. Старик подошёл, тяжело опираясь на  палку. Явно он был из местных. Откуда взялась женщина с детьми в их посёлке, где из мужчин остался он, да ещё пару калечных мужиков, да и женщин с детьми было не густо, понял сразу. Он внимательно посмотрел на голубоглазую женщину, которая никак не могла унять дрожь в ногах. Она опустилась на землю. Ребёнок заплакал, но накормить его было нечем – молоко ушло.

       - Хочешь, я тебе погадаю, - спросил старик. Женщина посмотрела на него воспалённым, отсутствующим взглядом. Её измученные, потерявшие блеск, глаза кричали: «О чём гадать? Всё и так ясно…» Но встретив спокойный, доброжелательный взгляд старика, который словно гипнотизировал её, протянула руку.

       -  Война кончится, ты вернёшься домой, и муж твой на фронте не погибнет, но умрёт сын. Глаза женщины наполнились слезами. Когда старик упомянул о муже, она так отчётливо представила себе его, отца её троих детей, любимого и любящего. Она вспомнила, как в счастливые дни мирной жизни, он любил целовать её глаза. Однажды он принёс ей в подарок бусы. Они были под цвет глаз. Муж бережно обнял её за шею и надел бусы. Она не расставалась с ними всю жизнь.

       Потом мать перевела взгляд на младенца и, глядя в глаза старику, упавшим голосом произнесла: «Я, и без твоего гаданья, знаю, что потеряю младенца. Мне его и кормить нечем, да и ранило его при бомбёжке». Старик задумался, и после короткого молчания продолжал: «Нет, умрёт другой сын, а этот мальчик будет жить. Он станет твоим кормильцем».

       Мать тяжело поднялась. Идти было некуда. И только страстное желание спасти жизнь детей заставляло передвигать непослушные ноги.  Старик вёл за руки старших: голубоглазую, как мать девочку, и мальчика, о судьбе которого он только что пророчествовал. Вдали виднелись хаты. В одной из них, в погребе, добрая женщина спрятала еврейскую семью. Кружка молока, которую она ежедневно давала каждому ребёнку, спасла им жизнь

       После войны пророчество старика сбылось. Умер Федин брат. И вслед за ним ушёл из жизни отец, страдавший от ран. Старшим  в семье стал младший сын, тот самый младенец, которого не взяла вражеская пуля и которому не дала погибнуть от голода простая украинская женщина из далёкого посёлка. Он стал кормильцем, взяв на себя в 14 лет заботы о семье.

       После женитьбы он не только не переставал заботиться о маме  (сестра к тому времени вышла замуж). Он привёл жену в свой дом. Молодые сумели построить такую семью, где маме жить было комфортно и в радость. И с годами это не ушло. Главными ценностями в семье всегда оставалась преданность и забота друг о друге. Об этом говорят факты. Вот один из них.

       Чтобы как-то компенсировать промахи руководства «самой справедливой в мире» страны, выплачивающей пенсионерам нищенские пенсии, не только сын, но и невестка, получив зарплату, потихоньку подкладывали в шкаф, где лежала мамина пенсия, небольшую сумму (чтобы в глаза не бросалась). Делали они это втайне, не потому, что хотели скрыть друг от друга, а щадя самолюбие мамы, которая очень любила делать подарки и была счастлива, что у неё всегда есть своя копейка. Нужна была ей своя копейка и для маленькой прихоти, в которой баба Зина не могла себе отказать. В день получения пенсии, она шла в булочную и покупала самую большую и самую дорогую булку. Была эта булка круглой, бело-жёлтой внутри, как солнышко в июльский полдень. Верх этой булки напоминал домик улитки.  Дома красавица, с маковой присыпкой и чудесным сливочно-ванильным запахом, укладывалась на праздничное блюдо и ждала своего часа. Вечером, когда вся семья собиралась за столом, баба Зина торжественно выносила покупку и следила, чтобы каждый отведал хоть кусочек.

Она никогда не «копила» деньги впрок и не пересчитывала их. И только когда её не стало, неожиданно обнаружилось, что её копейка оказалась уж больно увесистой. Всё было понятно без слов. Мои друзья посмотрели в глаза друг другу и увидели в них прекрасное, не стареющее лицо счастья.

 

ЯБЛОЧКО  ОТ ЯБЛОНЬКИ…

 

       Портрет моей подруги остался бы не законченным, если бы я умолчала об эпизоде, который  после долгой разлуки обновил и укрепил нашу дружбу.

       Я уже упоминала, что трудную минуту Ривка протянула мне руку помощи - позвала меня к себе, в Израиль. У меня не было выбора, нужно было спасать больного сына. Предложение подруги было своевременным и заманчивым. Смущало только то, что Рива и Федя жили с младшей дочкой, Зоей, у которой была своя семья - муж и четырёхлетний сын. Но ехать было надо, и я сыном свалилась, как снег на голову, о котором  многие в Израиле, как и Зоечка о нас, имели весьма смутное представление.

  Ривыных дочек (старшую, Марину. ровесницу моей дочки, и младшую, Зою, ровесницу моего сына) красавиц и хохотушек, я практически не знала. Они росли, когда я уже жила в другом городе. Несколько фотографий, пару встреч, да редкие письма подруги – вот и весь арсенал, которым я располагала. Но я хорошо знала свою подругу и могла предположить, что меня ожидает. Однако, уверенности не было, так как хоть и говорится, что  «яблочко от яблоньки…», но  в жизни бывает всякое. Мои опасения были напрасными.          

        Самые яркие картины нашей встречи никогда не потускнеют в моей памяти, словно они написаны уникальными красками гениальных художников.

        Достаточно было переступить порог квартиры, чтобы испытать первый шок. Квартира была уставлена букетами роз. Мне показалось, что я попала в оранжерею. Увидев моё недоумение, Ривка сказала: «Вчера Зоечке исполнилось 25».

       Это было первое, но не единственное и не самое сильное потрясение, которое я испытала. При более тесном общении, я не переставала удивляться, как удаётся молодой девочке сносить тяготы эмиграции, без паники и озлобленности, сохраняя спокойствие и доброжелательность. Под стать ей был и муж Витя. Диван в гостиной (салоне, как говорят в Израиле), который был отдан мне во временное пользование, в недавнем прошлом был местом отдыха после изнурительного рабочего дня. Теперь это место было занято человеком, которого Витя видел впервые. Но каждый вечер он подсаживался ко мне для интересной беседы или совместного просмотра телевизора. И никогда, в течение всего нашего пребывания в доме,я не видела выражения недовольства, нетерпения, или раздражения на его лице.

       Рива много трудилась: убирала квартиры и офисы, лепила пельмени на продажу, нянчила внуков. С Федей мы практически не встречались. Он приходил с работы за час – полтора до полуночи, а когда, на рассвете, я покидала свой диван, его уже не было дома. Я не могла понять, как может человек выдержать такую нагрузку. А до пенсии было ещё долгих 15 лет!

       К чести всех обитателей дома должна сказать, что никто нарочито, напоказ, не ухаживал за нами, не пытался натужно улыбаться и говорить красивые слова. Все было естественно и просто: знакомство с городом (всегда в сопровождении), постель, еда, которую можно было самому взять на кухне в любое время и в любом количестве.

       Но гвоздём программы был маленький Игаль. Радушные хозяева отдали комнату малыша моему сыну, полуживому от токсикоза. Я не поверила своим глазам, когда вечером увидела под журнальным столом на маленьком матрасе свернувшегося клубочком  Зоечкиного сына. Он мирно спал, подложив под голову кулачок. И так было каждый вечер.

       Этот маленький тёплый клубочек навсегда получил прописку в моём сердце. И сейчас, когда я встречаю высокого красавца с обаятельной улыбкой, я вновь вижу маленького мальчика, спящего под журнальным столом. Чтобы скрыть волнение, я обнимаю родного мне человека, уткнувшись ему где -то между животом и грудью, выше не достаю. Я смотрю в его глаза снизу вверх и неизменно ловлю взгляд, исполненный внимания и доброты.

       В этом немалая заслуга Ривы, которая растила внуков, а потом и правнука. За двадцать лет нашего общения в Израиле она подняла двух сыновей младшей дочери и дочку и сына старшей, Марины. Её лебединой песней стал правнук Нёмчик. Вирусом необыкновенной душевной щедрости она смогла заразить не только дочек и внуков, но и правнука. В день похорон, когда в квартире собрались близкие и друзья, Нёмчик продемонстрировал всем самое большое сокровище, которое оставила Ривочка в наследство своей семье – сердце, источавшее любовь. Когда его уводили домой, малыш  походил к каждому, не сортируя на своих и чужих, забирался на колени и обнимал. Я была потрясена!

      

 

 

И сквозь слёзы, как сквозь увеличительное стекло, я увидела лицо моей подруги. Оно светилось добротой и любовью. Она встретилась со своим счастьем, сумела удержать его и передать по наследству.

 

 

 

 

ЗОЛОТО  МОЁ.

(Разговор с портретом).

 

- Я хочу, чтобы ты умер раньше меня.

       Эти слова оглушили меня, как новогодняя хлопушка.

- Золото, почему? Мы вместе 52 года…

- Именно поэтому, - сказала жена и её глаза набухли, как весенние почки.

       Завтракать расхотелось. Мысли, как бегуны на стометровой дистанции, рванули с места с запредельной скоростью. И вот уже я не в Израиле в 2014 году, а в Бердичеве. Мне- 20 лет. Идёт 1961год. Я только что пришёл из армии, где отслужил положенный срок в погранвойсках. Вы не ослышались. Еврейский парень в погранвойсках – это из области не научной фантастики, но в жизни так бывает. Если кто-то усомнится, как я туда попал, мне придётся сделать маленькое отступление и рассказать не очень весёлую историю о том, как я осчастливил маму своим появлением на свет в небольшом украинском городке 22июня 1941 года. Как пришлось убегать ей с младенцем, двумя старшенькими, сыном и дочкой, и другими «счастливыми» земляками в Узбекистан. Как в теплушке при очередном обстреле младенца пометила в шею сквозная пуля. Как вам это понравилось? Я честно предупреждал, что истории из моей жизни из области не научной фантастики. Но и это ещё не всё.

       Мне пришлось бы вспомнить женщину, приютившую беженцев и полюбившую чужого еврейского мальчика как своего сына, на которого только что получила похоронку и со смертью которого не могла и не хотела смириться. Пришлось бы объяснить, почему еврейский ребёнок, которого мама ласково называла «мизинчик», так как он был пятым , самым маленьким членом семьи, стал откликаться на имя Федя. И уже было не важно, какое имя ему дали при рождении. Всё было очень просто. Чтобы имя сына продолжало жить в стенах родного дома, она предложила каждый день давать мне и сестре c братом по кружке молока, если мама согласиться называть меня именем её погибшего сына. Бедная женщина! Бедная моя мама! Она вынуждена была согласиться, чтобы дети не погибли от голода.

       Так Судьба вела за руку Федю, и, когда пришла пора идти в армию, на призывном пункте, сама собой в пятой графе нарисовалась национальность – украинец. 

       Но вернёмся в 1961 год, когда всё та же Судьба свела украинца Федю с еврейской девочкой Ривкой. Дело было в Бердичеве, и таки на танцах.

       Мой взгляд сразу отыскал её, и когда зазвучали первые такты музыки, я не колебался. «Брызги шампанского»! Это было как раз то, что нужно. Только танго может мгновенно исполнить самые смелые и потаённые желания. Ноги сами несли меня к невысокой рыжеволосой девушке, а чувства бурлили и рвались наружу, как шампанское, которое забыли охладить. Её тёплая рука лежала у меня на плече, и так близко от моих глаз были её карие ласковые глаза. Я крепко прижал к себе Ривку. И вы думаете ей не понравилось? Ошибаетесь! Она сама мне призналась много лет спустя, как было ей хорошо в моих объятьях. 

       Неважно с кем она пришла – ушла со мной. Долго встречаться было некогда, так как молодой и сильный пограничник Федя до обеда работал на формовке в литейном цеху, а после обеда  - на заливке. 

       Так что уже на третьем свидании я предложил ей объединить наши судьбы.

- Давай попробуем.

- Давай,- просто ответила Ривка, и, вытащив из кулька, который я ей презентовал, конфету, развернула её. Дело принимало серьёзный оборот. Зажав половинку конфеты в своих пухлых губках, она поднесла вторую половину к моим губам.

- Пусть так будет всегда - всё пополам.

        Она оказалась пророчицей. Мы смогли это сделать! Ещё бы – 52 года вместе!

- Золото, почему?

       - Именно потому, - одними губами выдохнула Ривка.

       И я почувствовал вкус той первой конфеты, вкус поцелуя, длившегося более полувека, и всё понял.

- Золото моё!

                                                                       Ришон – ле- цион.  2014 год